В истории русской лингвистики начала XX века есть имя, которое долгие годы было скрыто под спудом трагических событий, дальнейших умолчаний и запретов. Николай Николаевич Дурново, выдающийся продолжатель Московской лингвистической школы, участник Пражского лингвистического кружка и опытов раннего структурализма, ученый, чьи труды заложили научный фундамент русской диалектологии и исторического языкознания. Его наследие и сегодня продолжает влиять на лингвистическую науку.
Н.Н. Дурново родился в семье церковного публициста и издателя Н.Н. Дурново-старшего. В 1895 году окончил 6-ю московскую гимназию с серебряной медалью и поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где его учителями стали Ф.Ф. Фортунатов и А.А. Шахматов — два корифея, представлявшие, соответственно, «формальное» направление Московской школы и вершину сравнительно-исторического языкознания. В 1899 году по окончании курса с дипломом 1-й степени Дурново был оставлен на кафедре русского языка и словесности для подготовки к магистерскому экзамену. В 1901 году вместе с учениками Ф.Ф. Фортунатова — молодыми учеными Д.Н. Ушаковым и Н.Н. Соколовым, он организовал Кружок по изучению истории и диалектологии русского языка, который в 1903 году был преобразован в Московскую диалектологическую комиссию при Отделении языка и словесности Петербургской Академии наук. В 1904 году Дурново стал приват-доцентом Московского университета, в 1910 году перешел в Харьковский университет, в 1918‒1921 годах являлся профессором Саратовского университета, а в 1922 году вернулся в Московский университет. В 1924 году ученый был избран членом-корреспондентом АН СССР.
Первые научные занятия Дурново связаны с систематическим изучением русских говоров. В 1903 году он опубликовал «Диалектологическую карту Калужской губернии» — первый опыт лингвистического картографирования в России.
В 1915 году Дурново, Соколов и Ушаков издали «Опыт диалектологической карты русского языка в Европе» с приложением «Очерка русской диалектологии». Этот труд имел мировой научный резонанс: впервые были четко очерчены границы восточнославянских диалектов, дана характеристика языковых черт каждой группы говоров, заложены методологические основы русской лингвистической географии. Предложенная Дурново классификация восточнославянских диалектов была принята наукой и использовалась до 1960-х годов.
Докторская диссертация «Исследования в области великорусских говоров», изданная в 1917 году, углубила эту работу. Ценен был его типологический анализ «аканья» в южно-великорусских говорах. Дурново не ограничивался описанием фонетического явления — он стремился вскрыть его системные причины, предложив оригинальную модель звукового изменения, сохраняющую значение и сегодня.
Второй крупный вклад Дурново в русское языкознание — переопределение предмета истории языка.
В «Очерке истории русского языка» (1924) и «Введении в историю русского языка» (1927) он настаивал на том, что история языка не должна быть сводкой разрозненных звуковых и формальных изменений — она должна изучать эволюцию языковой системы в целом. То, что сегодня кажется очевидным, тогда было важным прорывом за рамки традиционной компаративистики.
Во «Введении в историю русского языка» Дурново системно описал 280 восточнославянских рукописей, определив по языковым особенностям диалектную принадлежность их переписчиков и отделив оригиналы от переводов. Он особо подчеркивал: письменная норма фильтрует и искажает живую речь, поэтому исследователь обязан сначала понять логику самой нормы, чтобы верно интерпретировать «отклонения» в рукописях. Эта мысль прямо повлияла на последующие теоретические размышления Пражского лингвистического кружка о соотношении литературного языка и живого языка носителей.
В 1924 году Дурново был командирован в Чехословакию. Четырехмесячная поездка растянулась на четыре года. Преподавая в Университете Масарика в Брно, он сблизился с членами Пражского лингвистического кружка — Н.С. Трубецким и Р.О. Якобсоном.
Именно в Чехии Дурново глубоко исследовал карпато-русинские говоры. Он считал, что эти говоры, долго изолированные от основного массива русских диалектов, сохранили древние черты, утраченные другими говорами, и развили совершенно своеобразные явления.
Среди наследия Дурново есть еще один труд непреходящей ценности — первый русский словарь лингвистических терминов. «Грамматический словарь» (1924) системно определил более двухсот ключевых понятий — от «фонемы» до «падежа», от «корня» до «синтаксиса». Словарь служил исследователям, учителям и студентам, делал науку доступнее и понятнее.
В 1928 году Дурново возвратился в СССР, преподавал в Белорусском государственном университете в Минске, был избран академиком новоучрежденной Белорусской Академии наук. Однако академическая атмосфера в стране ухудшалась. Дурново, в связи с развязанной против него идеологической кампанией, был объявлен «идеалистом», исключен из Белорусской Академии наук. Вернувшись в Москву, он остался без постоянной должности, жил случайными договорами. В 1930 году он обратился за помощью к бывшему наркому просвещения, академику АН СССР, председателю Ученого комитета при ЦИК СССР, директору Института литературы и языка Коммунистической академии ЦИК СССР — А.В. Луначарскому:
«Многоуважаемый Анатолий Васильевич.
Постановлением Совнаркома Белоруссии я был уволен от должности действительного члена Белорусской Академии наук, и вслед затем местком той же Академии исключил меня и из Профсоюза работников просвещения Белоруссии. Благодаря этому я не только лишился постоянного заработка, но и лишен возможности найти себе другой постоянный заработок или хлопотать о пенсии, а мои дети не могут поступить в ВУЗы или на службу, как дети родителей, не состоящих в профсоюзе. Находя мотивировку моего исключения из Белорусской АН и из профсоюза совершенно неправильной (я обвиняюсь в том, что я бывший дворянин, что я будто бы выступал против марксистского метода и соцсоревнования, помещал статьи во враждебной (!) печати и т.д.), прошу Вас, если найдете возможным, оказать мне содействие по восстановлению меня в правах и тем дать мне возможность спокойно продолжать мою научную деятельность. Если встретятся какие-нибудь препятствия к получению мною пенсии или такого постоянного заработка, который обеспечивал бы меня и мою семью, или на тот период времени, пока мне не удастся получить такой заработок или пенсию, а дети не будут в состоянии иметь самостоятельный заработок, я бы очень просил Вас ходатайствовать о том, чтобы мне была предоставлена возможность временно выехать вместе с семьей, т.е. с женой и младшими детьми1) (старший, кончающий Университет, как имеющий самостоятельный заработок, может остаться один в СССР) за границу, где у меня есть научные связи и где мне обеспечена платная научная работа по моей специальности. Обязуюсь во все время пребывания за границей ни в каких антисоветских выступлениях и организациях участия не принимать и работать в контакте с советской наукой.
Прилагаю к письму копии с постановлений Президиума Белорусской Академии наук и ее месткома с переводом и свои замечания на эти постановления, а также ответ на статьи, направленные против меня в белорусских газетах, послужившие поводом к моему исключению. Вырезки из газет с этими статьями вместе с моим ответом были посланы мною в январе н[астоящего] 1930 г. в Управление научными учреждениями при ВЦИКе. Тот же ответ имеется в делах Академии наук СССР. Кроме этих документов прилагаю свою автобиографию и список научных трудов.
Примите уверение в совершенном уважении и пр.
Николай Дурново
Москва 69. Трубниковский пер., 26, кв. 33
1) Жена и дети находятся полностью на моем иждивении; состояние здоровья не позволяет им иметь самостоятельный заработок». (РГАЛИ. Ф. 279. Оп. 2. Ед. хр. 373. Л. 1-2об.)
29 декабря 1933 года ученый был арестован по так называемому «делу славистов». Его обвинили в участии в вымышленной «Русской национальной партии», лидерство в которой приписывалось выдающимся лингвистам Н.С. Трубецкому, Р.О. Якобсону и др.; подлинными же причинами были, в том числе, и связи с зарубежной наукой. По этому делу в заключение попали около ста виднейших советских филологов, искусствоведов, антропологов, музейных работников.
В марте 1934 года Дурново был приговорен к десяти годам лагерей и отправлен в Соловецкий лагерь. Даже в заключении ученый пытался работать — он приводил в порядок архивные документы Соловецкого музея.
В 1937 году Дурново был повторно осужден и расстрелян 27 октября 1937 года в урочище Сандормох в Карелии. В 1937 и 1938 годах были расстреляны и двое его сыновей — Андрей (1910‒1938) и Евгений (1915‒1937).
Дурново был реабилитирован в 1964 и 1967 годах, его сыновья — в 1956 и 1991 годах.
Документы Н.Н. Дурново рассредоточены по нескольким хранилищам в России и Чехии. Основные материалы находятся в Москве и Праге (РГАЛИ. Ф. 2297. Оп. 1. 34 ед. хр. за 1920-е‒1932 гг.; ГИМ, ОПИ ГИМ, Славянская библиотека в Праге), а также в фондах академических учреждений в СПбФ АРАН.
Небольшой фонд в РГАЛИ и фонд в Славянской библиотеке в Праге включают только полученную корреспонденцию. Документы фонда № 2297, среди которых доминируют письма жены фондообразователя, Екатерины Евгеньевны Дурново (урожд. Рукиной) и их детей, были переданы из ЦГАОР СССР (в настоящее время ГА РФ) в 1965 году и до середины 1980-х годов находились на спецхране. В ЦГАОР СССР они поступили в составе Русского Заграничного исторического архива в Праге. Несколько автографов Дурново сохранилось в других личных фондах РГАЛИ.
Т.Л. Латыпова,
главный специалист РГАЛИ
🔍 Нажмите для увеличения
🔍 Нажмите для увеличения
🔍 Нажмите для увеличения
🔍 Нажмите для увеличения
🔍 Нажмите для увеличения
🔍 Нажмите для увеличения
🔍 Нажмите для увеличения
🔍 Нажмите для увеличения
🔍 Нажмите для увеличения